Отношение к рефлексии

"Rhetorical Culture" публикует фрагмент "Риторического манифеста", который выходит уже в декабре

Георгий Хазагеров
Доктор филологических наук
Академик Аверинцев говорил, что греки изобрели рефлексию. И до греческой риторики люди умели красноречиво говорить, но греки обратили свою мысль на то, как устроена речь, сама речь стала предметом их речи. Это и есть языковая рефлексия.

Как работала эта рефлексия на культивирование языка? Существует устойчивая привычка ругать классическую риторику за обилие терминов. С нашей точки зрения, это значит пытаться отнять у этой риторики ее основной механизм. Действительно, терминов было много. И обычный гуманитарий наших дней имеет на слуху лишь их десятую часть. Термины были запутанны. В этой терминосистеме процветали многозначность, доходящая до омонимии, синонимия, доходящая до тавтологии и, сверх всего, наблюдался явный дефицит внятных дефиниций. Классификации, действительно, не отличались логической строгостью. Никакой согласованности в них не было, и, кажется, не было и какого-либо прогресса в движении от плохих систематизаций к хорошим. Но поскольку эти плохие классификации работали на упорядочение коммуникативного пространства, а наши, хорошие, похоже, вообще не имеют никакого отношения к реальности, ситуацию следует рассмотреть более внимательно.

Прежде всего, имеем ли мы право прилагать современное понятие «термин» и «систематизация» к античным спискам? Не требуем ли мы от классической риторики решения задач, которые перед ней не стояли? Не лучше ли научиться у нее тому, что не получается у нас?

В настоящее время существует явление, функционально близкое к риторическим каталогам. Это явление именуется журналом мод. В этих журналах мы видим множество нестрого определенных и текучих терминов. Мы видим яркие иллюстрации описанных явлений. В журнале это модели, в риторике это парадигмы, т. е. примеры, позволяющие увидеть, как «играет» явление. Мы находим в журналах не прескрипцию, но и не научную дескрипцию. Мы видим нечто третье — предложение, опцию. Но любой современный гуманитарий должен почувствовать комплекс неполноценности, если задумается над тем, как быстро и безоговорочно облетает мода земной шар.

Там были мужи Рима, здесь — жены Земли. Первые хотели быть безупречными в речи, вторые — в облике. Ни там, ни здесь никого не принуждали, не издавали подробных циркуляров. В этом смысле известное сравнение «риторика — вторичная грамматика» явно хромает на обе ноги. Первая нога — если продолжать метафору — жесткость в выборе варианта, норма, без которой плохо работает грамматика. Вторая нога — само вариантное мышление, которое так замечательно работает в грамматике и даже функциональной стилистике и совсем не работает в риторике. Мода, как и риторика, это не выбор готового платья (языкового варианта) из шкафа (набора синонимов), а приглашение к творчеству, направление которого задано нежестко. Грамматический и стилистический вариант предполагает набор дискретных единиц, а риторическая фигура задает метаплазм, направление лепки речи. Когда я использую повтор, я не выбираю этот прием из коробки приемов, я использую всевозможные повторы. У меня континуум вариантов, умещающихся в некий тренд. Кто мне мешает сделать анафору двучленной, или трехчленной, или переплетенной с другими анафорами, как это бывало, например, в древнерусском торжественном красноречии?

Номинация плюс иллюстрация оказались действенным механизмом упорядочивания без внешнего принуждения, механизмом той самоорганизующейся риторики, в которой три прагматики оказывались слитыми вместе. Не последнюю роль здесь сыграла красота, привлекательность примера.

Почему же и сегодня это можно делать с модой на одежду и нельзя делать с языковой модой? Ответ очевиден. Самый лучший лингвистический журнал не имеет авторитета, соизмеримого с журналом мод. Научный журнал гонится за призраком солидности, которую он зачастую теряет, но он не гонится за привлекательностью. Можно, конечно, скривиться на этом слове. Но ведь привлекательность — это компас, который удерживает нас в зоне языковой рефлексии, который указывает, что мы рассуждаем о языке вместе с носителями языка. Сегодня лучшие лингвисты строят на этом свои лекции на YouTube. Но сегодня же работает фабрика научного спама, поставщики которого вовсе не задумываются над устройством языка, а лишь соблюдают бюрократические правила, необходимые для публикации и, следовательно, сертификации.

Помимо ближней прагматики — достижения цели речи, — целесообразно рассматривать дальнюю прагматику как достижение общего коммуникативного блага и продолженную прагматику как достижение благоприятной репутации. В классической риторике эти прагматики работали друг на друга: выступивший с успешной речью на форуме в то же самое время развивал язык и риторические приемы и зарабатывал репутацию хорошего оратора. В настоящее время ничего подобного не наблюдается. Целый ряд технологий вообще не озабочен дальней прагматикой и даже репутацией говорящего.
Эффективность речи и речевая культура сопрягаются неубедительно и лишь в теории в «культуре речи» или в «максимах речевого общения». Можно было бы поставить цель достигнуть в новых условиях такого же единства прагматик, как в древности. Для этого риторическое образование должно быть кардинально реформировано. Нам представляется, что для этого надо от метафоры культивирования перейти к понятию адаптации.
Полный текст "Риторического манифеста" будет опубликован в декабре 2020 года
*Иллюстрация: фрагмент картины "Динамический супрематизм №38" художника Казимира Малевича / Источник: http://wikipedia.org