Как работает метафора

Фрагмент из новой книги Г.Г. Хазагерова "Изобразительная речь"

Георгий Хазагеров
Доктор филологических наук
Великодушного мужчину, хранящего верность женщине и склонного защищать слабых, мы можем назвать рыцарем, а нелицензионное использование программы, копирование книг в обход авторских прав назвать пиратством. И то и другое – метафора, т.е. перенос наименования с одного предмета на другой на основе сходства. В обоих случаях мы заимствовали образы из далекой от нас сферы жизни. Наш великодушный мужчина не разъезжает с копьем, не носит лат, не живет в замке, не имеет сеньора, вассалов и т.п. Компьютерный пират не поднимает «веселого роджера» и, возможно, не отличит галеон от фрегата.

Мы заимствовали образы из сферы не пр
осто далекой, а достаточно для нас экзотической: ни один из нас не видел ни рыцаря, ни классического пирата с попугаем на плече. И тем не менее мы не просто понимаем обе метафоры, но и находим определенное удобство в их использовании. И происходит это именно потому, что привлеченный образ мы трактуем упрощенно и уплощенно, не вдаваясь в подробности, так что экзотика, отдаленность от нашего мира идет метафоре на пользу. Издавна человечество сочиняло басни про зверей, в которых зверь мыслился условно, с конкретизаций лишь одной какой-то черты: лиса – хитрая, лев – храбрый. Реальные повадки этих животных нас интересуют мало. Львы, например, живут прайдами, но басням до этого дела нет. Точно так же мы берем какую-то одну сторону пиратства или рыцарства [1] .

Итак, метафора – это некое дополнительное построение, некое примысливание к описываемой ситуации того, чего в ней нет [2]. И еще: метафора – это всегда выбор [3] . Мы сами выбираем то, что хотим спроецировать на наш объект: рыцаря или пирата. Мы могли бы, скажем, назвать нашего рыцаря «джентльменом», а наше пиратство – «хищничеством».

Что же проясняет метафора? Ведь мы лучше знаем людей, чем животных, по крайней мере, среди людей мы живем. Зачем же нам потребовались стрекозы, муравьи, волки и ягнята, чтобы с их помощью разбираться в нашей психологии, нашей социологии и нашей морали?

Что вы знаете о сибаритах в прямом значении этого слова – о жителях древних Сибар, описанных Геродотом? Что знаете вы о народе, который называл себя вандалами? Но мы прекрасно знаем, что такое «сибарит» и «вандал» в переносном значении, закрепившемся в языке. Наверное, нам помогает то, что прямое значение сужено до какого-то луча, который, освещая нашу привычную жизнь, выхватывает именно то, что мы хотим подчеркнуть. Мы сузили свойства реальных вандалов до склонности разрушать и теперь называем вандалом человека, который портит сиденья в общественном транспорте или вносит в какую-то деятельность одну только деструкцию. От сибарита мы взяли склонность проводить время в утонченных удовольствиях. А ведь среди вандалов были и строители, а среди сибаритов – суровые воины.

Метафора – это как бы выделение курсивом каких-то черт в описываемом явлении. В роли курсива используется образ-донор (вандал, сибарит, пират, рыцарь), трактуемый упрощенно.

Но у метафоры есть еще одно удивительное свойство – способность развертываться. Привлекаемый для сравнения образ может быть развернут в целый мир, обретая известную самостоятельность. В этом случае отдельные свойства этого мира последовательно проецируются на описываемую действительность. В древнерусской литературе, например, битва сравнивается с жатвой. В «Слове о полку Игореве» эта метафора развертывается: говорится о том, что земля засеяна костьми, полита кровью и взошла печалью. Вместо одного лучика нашу картину освещают три: засеяна костьми – много павших, полита кровью – было жестокое сражение, взошла печалью – принесла много горя.

То, что второй план развернутой метафоры обретает некоторую самостоятельность, принципиально важно для диалога. Развернутую метафору оппонента часто можно обратить себе на пользу. То же можно сделать и с простой метафорой, если ее развернуть. Например, ваш оппонент говорит: «Коней на переправе не меняют». Речь идет, конечно же, не о конях, а, например, о чиновниках, под переправой подразумевают точку бифуркации в административной жизни, скажем, реформирование учреждения. В ответе «А ямщиков меняют» данная метафора переправы, на первый взгляд, поддержана, но она обращена в противоположную сторону. Теперь чиновники – это ямщики.
Задание 30
Дайте современную версию «Телеги жизни» [Пушкина], разумеется, в прозе.
Подумайте прежде всего над образом, который вы выберете для
развернутой метафоры.
В качестве такой метафоры вы можете выбрать лестницу, лифт, любое транспортное средство, посещение аттракциона – все, что можно разложить на фазы, сопоставимые с фазами жизни.
На верхнем этаже торгового центра жизни вы оказываетесь в зоне развлечений, вы слышите веселый гогот товарищей, спешите выпить колу, съесть бургер, выиграть игрушку в автомате. В компании веселых друзей вы стоите у перил и смотрите вниз.

Но вот вы спустились на следующий этаж, и теперь вас заботят жизненные приобретения и вообще ваше жизнеустройство. С любопытством проходите вы мимо дорогой электроники, разглядываете тренажеры и наконец покупайте со скидкой зимнюю куртку.

Вы спустились еще ниже, и теперь вам надо позаботиться о хлебе насущном для себя и для семьи. Вы загружаете в корзину разнообразные упаковки, не забывая о детском питании и диетической пище для родителей. Есть в вашей корзине место и для кошачьего корма.

Когда вы спускаетесь в самый низ, вы уже ничего не покупаете и мимо двери с красным крестом медленно толкаете к выходу перегруженную тележку.

Последняя деталь иронически возвращает нас к исходной теме – «Телеге жизни» Пушкина.




Хазагеров Г.Г. Изобразительная речь: учебное пособие по развитию навыков описания и повествования. М.: Флинта, 2019. 228 стр. (ISBN 978-5-9765-4083-5)
Примечания
1. Теоретические основы приведенного рассуждения можно найти в: Мегентесов С.А., Хазагеров Г,Г. Очерк философии субъектно-предикатных форм в языковом и культурно-историческом пространстве. — Ростов-на-Дону: Ростовский гос. ун-т, 1995. Данная ссылка предназначена исключительно для учителей, так как указанная монография касается слишком общих вопросов.

2. Существуют, однако, метафоры, которые заимствуют образ из той же области, в которой лежит описываемая реальность. Это гомогенные метафоры, устроенные по принципу автоподобия и имеющие нечто общее с метонимией. Об этих метафорах мы поговорим ниже в связи с понятием «символ». Вообще же для метафоры характерна гетерогенность, т.е. разнородность сопоставляемых предметов.

3. Роман Якобсон связывал метафору с селекцией, выбором, а метонимию – с комбинацией и делал отсюда далеко идущие выводы относительно поэтики и литературных направлений. Любопытно, что к своим выводам он пришел, изучая расстройства речи. Оказалось, что люди, страдающие такими расстройствами, либо не могут пользоваться метафорой и синонимией, либо метонимией и распространенными предложениями. См.: Якобсон Р. Два аспекта языка и два типа афатических нарушений //Теория метафоры. М., «Прогресс», 1990. Статью легко найти в сети.
*Иллюстрация: http://belorbibl.ru